Пионеры

Раздолбанные автобусы завезли нас на «территорию» лагеря.

— Портянко Зоя — первый отряд! — начали выкрикивать вожатые. — Кружкин Миша — седьмой отряд!

Разобравшись, кому куда, мы понеслись к корпусам, стараясь занять тумбочки получше.

— Постели застелить! Чемоданы сдать в камеру хранения! Все выходим на общий сбор отряда!

Сбор назначили на лавочках у входа. Мы крутили головами, вычисляя будущих друзей и врагов.

Охрипшая за день вожатая зачитала лагерные правила.

— Все пионеры участвуют в общественных мероприятиях. В 7:30 зарядка... Каждую субботу — уборка территории. Выходим все без исключений... А теперь давайте придумаем название отряду.

Мы затрясли поднятыми рукамии — вожатая нам жутко нравилась.

— «Орленок»! Наш девиз: «Сегодня орленок, а завтра орел, мы верная смена твоя, комсомол!»

— «Дружба»! «Миру-мир, войны не нужно — вот девиз отряда дружба!»

— «Чебурашка»! «Чебурашка — наш герой, за него стоим горой!»

Чебурашка всем понравился, но был отвергнут воспитательницей:

— Что вы — детсадовцы, что ли? Вы бы еще «Погремушками» назвались.

— А давайте назовем «Чегевашки», — предложила я. — Ну или «Чегеварщики». А девиз будет «Че Гевара — наш герой...»

Че Гевару воспитательница одобрила, правда, она решила, что «Чегеварцы» будет звучать приличнее.

Утренняя линейка. Зевающие пионеры выстраивались перед трибуной. Вразнобой долбили барабаны.

— Лаге-е-ерь! Стой, раз-два!

Начальник Василь Василич — взъерошенный, замученный похмельным синдромом мужичонка, — замахал на нас руками: давайте быстрее! По утрам у него вечно трещала башка.

— Товарищ председатель совета дружины! Отря-я-яд...

— Че-ва-ва-ва!

— К утренней линейке готов! Наш девиз...

— Че-ва-ва-ва-ва-ва-ва!

Серьезная девочка-председатель сказала «вольно» и мы несколько расслабились.

На трибуну взошел гроза наших тумбочек — лагерный врач Виктор Палыч, именуемый в народе Интерполыч.

— У второго отряда опять проблемы с койками. Я вчера прошелся по корпусу — сплошная неаккуратность! У койки в первой палате вместо головы ноги! Как вам это нравится?

Пристыженные, мы молчали. Тишина стояла такая, что было слышно, как за трибуной чешется бездомная колли по кличке Моя.

Интерполыч поднял над головой облезлого пупса с западающим глазом.

— Кукла Юля-Чистюля переходит седьмому отряду!

В седьмом — ликование, во втором, нашем, — скорбные вздохи.

— Кто спит в первой палате?! — прошипела воспитательница. — А еще девочки — будущие матери!

Я незаметно отступила за спины товарищей.

Вадька Солнцев — лучший друг и соратник — пригнулся к моему уху.

— Ну что, идем сегодня Мою дрессировать?

— Идем. Мне Матвеев булку с маслом в дурака проиграл. Ты выходи после завтрака и стой под окном — я тебе скину.

Интерполыч строго следил, чтобы пионеры ничего не выносили из столовой: он боялся, что у нас в палатах заведутся мыши (хоть мы не возражали). Тем не менее, контрабанда процветала. Ловля рыбы, вызывание гномиков, карточная игра — все это делалось «на хлеб».

Мы с Солнцевым нуждались в хлебе особенно — мы надеялись с его помощью приучить Мою убирать за нас территорию.

Во время «Веселых стартов» я заманила ее за трансформаторную будку, украшенную плакатами: «Не влезай — убьет!» и «Пионер растет смелым».

Моя влюбленно смотрела на бутерброд.

— Видишь пустую бутылку? Неси ее сюда!

Глаза Моей светились преданностью и полным непониманием.

— Фас бутылку! А я тебе хлеба с маслицем дам!

— Моя, ты дура! — кипятился Солнцев. — Тебе русским языком говорят: фас!

Ни уговоры, ни угрозы не помогали: Моя соглашалась приносить только палки, которые мы сами же ей и кидали.

После обеда был скандал. Василь Василич носился, как казнокрад перед проверкой, орал на вожатых, но причину гнева не объяснял.

— Всех повыгоняю! На секунду отвернуться нельзя!

Что случилось, мы узнали, вернувшись к корпусу. У крыльца, виляя хвостом, сидела Моя, а рядом валялась поллитровка, только что привезенная Василичем из сельпо.

Перед родительским днем нас погнали на сбор лекарственных трав. Это называлось «трудовой десант».

— Все организованно выходим на мать-и-мачеху! — кричали воспитательницы фельдфебельскими голосами.

Интерполыч бегал между отрядами и проверял наличие головных уборов. Моя восторженно носилась за ним.

Солнце в небе, пот на лбу, скука в сердце. По зеленому склону, как жуки, ползли пионеры.

— Кто сдаст меньше всех травы, того не отпустим на родительский день! — подбадривало нас начальство.

Мы знали, что это вранье, но нам все равно было страшно. Родительский день для пионера — все равно что побывка для фронтовика.

— О, буренка! — внезапно заорал Солнцев.

Со стороны дороги на мать-и-мачеховое поле забрела одинокая корова. У нее были большие глупые глаза и шкура, похожая на черно-белую карту. Забыв про все на свете, мы ринулись к ней.

— Назад! Она кусается! — Интерполыч метался, растопырив руки, но мы обходили его с флангов. Мы любим коров! Нам нужно срочно погладить это прекрасное животное! Мы хотим отдать ей нашу мать-и-мачеху!

Корова несколько секунд смотрела на нас, а потом бросилась наутек. За ней, скуля и подвизгивая, понеслись Моя и пионеры. Следом — воющее начальство.

Мы не зря играли в «Зарницу». По всем правилам военного искусства, мы взяли корову в тиски и прижали к реке. Спасаясь от дураков, она запрыгнула на стоящий на берегу трактор и замычала, вызывая подмогу.

— Ах вы, нехристи!

Почтальонша Анфиса бежала к нам, размахивая хворостиной.

— За что?! — только и успел охнуть Интерполыч.

Подхватив ситцевую юбку, Анфиса вскарабкалась на трактор.

— Никому в город звонить не дам!

Атака тут же захлебнулась. Анфисин телефон был единственным средством связи с Большой Землей.

Родительский день. Всех моих подружек давно разобрали, и я одна осталась сидеть на воротах при въезде на территорию. Как выяснилось потом, папа забыл, в какой лагерь сдал ребенка, и приехал совсем не туда.

— А ты что, интернатская?

Ко мне подошел Стас Сундуков — вожатый из четвертого отряда. Девятнадцать лет, майка с иностранным словом и кеды 43 размера — он был очень интересный молодой человек.

Я тоже не была девочкой-ромашкой. Я уже два раза ходила на кино «до шестнадцати», и мне разрешали гулять до десяти.

Видит бог, я не хотела изменять Запаскину. Но у меня не было выбора. По ночам все девчонки в нашей палате рассказывали про своих пацанов: Ольга ждала парня из армии, Светка переписывалась с кубинцем, а Ноннка вообще была целованная. Я же, как дура, притворялась, что сплю.

— Ничего и не интернатская, — городо отозвалась я. — У меня просто дел по горло. Мне некогда с родителями шастать.

Стас стоял и задумчиво плевал на землю. «Интересуется!» — пронеслось у меня в голове.

Я решила развить успех.

— А меня в редколлегию назначили. Велели всем сотрудникам к концу смены открытки нарисовать.

Вообще-то редколлегией у нас была Ноннка, но Стас вряд ли стал бы это проверять.

Он несильно пиннул створку ворот, и я со скрипом уехала в сторону.

«Он меня катает!»

Некоторое время мы молчали.

— Тебе лет-то хоть сколько? — наконец спросил Стас.

Я улыбнулась, как учила Нонна.

— Пятнадцать.

— Да-а? Сегодня вечером танцы в клубе будут. Небось придешь?

— Ага! А ты?

— Ну и я пойду.

— Ноннка! — чуть не плакала я. — Меня Сундуков на танцы пригласил!

— Как?!

Получив необходимые советы, я помчалась договариваться насчет гардероба.

Ноннкина ярко-розовая кофта, Светкина юбка в полоску, Валькины туфли почти на каблуках... Стрелки на глазах наводили всей палатой — цветными карандашами из запасов редколлегии.

На танцплощадке гремела музыка. Малышня носилась вокруг старших, нарушая нам всю атмосферу.

С бьющимся сердцем я протолкнулась внутрь круга и сделала несколько изящных взмахов руками... Стасика нигде не было видно.

— Он на сцене! — прокричала мне на ухо Ноннка.

Я обернулась: мое счастье сидело на ступеньках и курило. Носы его тапочек были протерты, из них торчали салатовые носки.

Я набрала в легкие воздуха и пошла навстречу судьбе.

— Привет!

Стас оглядел меня — нарядную, как цветок.

— Ты чего руками-то махала? Комары зажрали?

Я не сразу сообразила, что это он о моих эротических па.

— Ага, — обреченно соврала я. Танцевать я никогда не умела. Это мой крест еще с детского сада — меня даже в снежинки под Новый год не брали.

— На, затянись! — Стасик великодушно передал мне окурок. — Сигареты — первое средство от комаров.

Мы сидели на виду у всего лагеря и курили один бычок на двоих. И никто нам ничего не сказал.

На следующий день на асфальте перед столовкой кто-то написал: «Сундуков + Теньшова = любовь»

Я гордилась этим до конца смены. А на прощальном костре преподнесла Стасу открытку — срисованная с книжки Муха-Цокотуха, коленопреклонный Комарик и надпись: «Никто не забыт. Ничто не забыто. Лагерь им. Зои Космодемьянской».